Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: do u want some depression? (список заголовков)
18:43 

Quentin\Tom love&drugs

социально неловкий


Shades of blue

txt


@темы: txt, do u want some depression?

19:47 

социально неловкий


«Очередная твоя блажь, - сказал Альберт. - Вечно ты перехватываешь через край, а тут уж ты кругом не прав, - речь ведь идет о самоубийстве, и ты сравниваешь его с великими деяниями, когда на самом деле это несомненная слабость: куда легче умереть, чем стойко сносить мученическую жизнь".
Я готов был оборвать разговор, потому что мне несноснее всего слушать ничтожные прописные истины, когда сам я говорю от полноты сердца. Однако я сдержался, ибо не раз уж слышал их и возмущался ими, и с живостью возразил ему: "Ты это именуешь слабостью? Сделай одолжение, не суди по внешним обстоятельствам. Если народ, стонущий под нестерпимым игом тирана, наконец взбунтуется и разорвет свои цепи — неужто ты назовешь его слабым? А если у человека пожар в доме и он под влиянием испуга напряжет все силы и с легкостью будет таскать тяжести, которые в обычном состоянии и с места бы не сдвинул; и если другой, возмущенный обидой, схватится с шестерыми и одолеет их-что ж, по-твоему, оба они слабые люди? А раз напряжение — сила, почему же, добрейший друг, перенапряжение должно быть ее противоположностью?" Альберт посмотрел на меня и сказал: "Не сердись, но твои примеры, по-моему, тут ни при чем". "Допустим, - согласился я. - Мне уж не раз ставили на вид, что мои рассуждения часто граничат с нелепицей. Попробуем как-нибудь иначе представить себе, каково должно быть на душе у человека, который решился сбросить обычно столь приятное бремя жизни; ибо мы имеем право по совести судить лишь о том, что прочувствовали сами. Человеческой природе положен определенный предел, - продолжал я. - Человек может сносить радость, горе, боль лишь до известной степени, а когда эта степень превышена, он гибнет. Значит, вопрос не в том, силен ли он или слаб, а может ли он претерпеть меру своих страданий, все равно душевных или физических, и, по-моему, так же дико говорить: тот трус, кто лишает себя жизни, — как называть трусом человека, умирающего от злокачественной лихорадки".
"Это парадоксально. До крайности парадоксально!" - вскричал Альберт. "Не в такой мере, как тебе кажется, - возразил я. - Ведь ты согласен, что мы считаем смертельной болезнью такое состояние, когда силы человеческой природы отчасти истощены, отчасти настолько подорваны, что поднять их и какой-нибудь благодетельной встряской восстановить нормальное течение жизни нет возможности. А теперь, мой друг, перенесем это в духовную сферу. Посмотри на человека с его замкнутым внутренним миром: как действуют на него впечатления, как навязчивые мысли пускают в нем корни, пока все растущая страсть не лишит его всякого самообладания и не доведет до погибели. Тщетно будет хладнокровный, разумный приятель анализировать состояние несчастного, тщетно будет увещевать его! Так человек здоровый, стоящий у постели больного, не вольет в него ни капли своих сил".
Для Альберта это были слишком отвлеченные разговоры. Тогда я напомнил ему о девушке, которую недавно вытащили мертвой из воды, и вновь рассказал ее историю:
"Милое юное создание, выросшее в тесном кругу домашних обязанностей, повседневных будничных трудов, не знавшее других развлечений, как только надеть исподволь приобретенный воскресный наряд и пойти погулять по городу с подругами, да еще в большой праздник поплясать немножко, а главное, с живейшим интересом посудачить часок-другой с соседкой о какой-нибудь ссоре или сплетне; но вот в пылкой душе ее пробуждаются иные, затаенные желания, а лесть мужчин только поощряет их, прежние радости становятся для нее пресны, и, наконец, она встречает человека, к которому ее неудержимо влечет неизведанное чувство; все ее надежды устремляются к нему, она забывает окружающий мир, ничего не слышит, не видит, не чувствует, кроме него, и рвется к нему, единственному. Не искушенная пустыми утехами суетного тщеславия, она прямо стремится к цели: принадлежать ему, в нерушимом союзе обрести то счастье, которого ей недостает, вкусить сразу все радости, по которым она томилась. Многократные обещания подкрепляют ее надежды, дерзкие ласки разжигают ее страсть, подчиняют ее душу; она ходит как в чаду, предвкушая все земные радости, она возбуждена до предела, наконец она раскрывает объятия навстречу своим желаниям, и... возлюбленный бросает ее. В оцепенении, в беспамятстве стоит она над пропастью; вокруг сплошной мрак; ни надежды, ни утешения, ни проблеска! Ведь она покинута любимым, а в нем была вся ее жизнь. Она не видит ни божьего мира вокруг, ни тех, кто может заменить ей утрату, она чувствует себя одинокой, покинутой всем миром и, задыхаясь в ужасной сердечной муке, очертя голову бросается вниз, чтобы потопить свои страдания в обступившей ее со всех сторон смерти. Видишь ли, Альберт, это история многих людей. И скажи, разве нет в ней сходства с болезнью? Природа не может найти выход из запутанного лабиринта противоречивых сил, и человек умирает. Горе тому, кто будет смотреть на все это и скажет: "Глупая! Стоило ей выждать, чтобы время оказало свое действие, и отчаяние бы улеглось, нашелся бы другой, который бы ее утешил". Это все равно, что сказать: "Глупец! Умирает от горячки. Стоило ему подождать, чтобы силы его восстановились, соки в организме очистились, волнение в крови улеглось: все бы тогда наладилось, он жил бы и по сей день.»


«Страдания юного Вертера», Иоганн Гёте, 1774

@темы: просвещение твоего имени, do u want some depression?

14:01 

социально неловкий
Знаешь ли ты, что я страдаю от недосыпания? Что я не в состоянии работать, не в состоянии учиться, что я не в состоянии соображать, что я выхожу на улицу и просто не понимаю, что происходит вокруг меня, потому что мне мерещатся странные вещи вместо проезжающих машин и проходящих людей? Кожа под моими глазами пожелтела и потемнела, знакомые говорят, что я похож на труп наркомана, найденного на помойке в гармонирующей с ним куче отбросов. И давай не будем акцентировать внимание на их удивительном таланте давать сравнительные характеристики, давай ты посмотришь на меня и скажешь, что они чертовски правы. Давай ты хотя бы раз в своей жизни трезво взглянешь на меня. Без тщетных попыток сделать мне сомнительный комплимент, без лишних касаний и несвязной речи заплетающимся языком.

Мы завязаны в один клубок циклически повторяющихся обстоятельств, где каждый ревностно выполняет свою функцию, как будто не существует другой альтернативы. Ты звонишь снова, а я снова поднимаюсь и еду за тобой. Ты будишь меня, а я не кричу на тебя за то, что ты вновь прерываешь мой сон. Станешь ждать меня у входа в тот самый паб – двадцать минут на машине, тридцать пять минут пешком, если сокращать путь через переулки. Развалишься на грязной дороге, непременно навернешься на последней ступени и упадешь в лужу, пачкая новое пальто и разбивая колени. Прохожие подумают, что ты очередной бездомный, околачивающийся в надежде выпросить денег на выпивку, и набросают тебе в карманы монет, каждый раз морщась и закрывая нос ладонью. Тебя вывернет в клумбу под окнами паба, сплюнешь и начнешь долго хохотать над самим собой и своим скотским состоянием.

Приеду я и протяну тебе руку, чтобы помочь подняться. Ты потянешься за поцелуем в щеку, а я отвернусь и поволочу тебя к авто, на что ты будешь сопротивляться и просить меня посидеть с тобой и выпить еще виски. И я постараюсь сделать все, чтобы показать тебе, как это все меня задрало, я буду тащить тебя быстрее и буду тыкать тебя в бок, я буду ругаться не переставая, пока ты смеешься и просишь прощения. Но все это будет напрасно, потому что ни я, ни ты не поверим этому фарсу. И я, и ты слишком хорошо знаем, что моя чересчур наивная любовь к тебе позволит тебе напиться еще не раз, и заставит меня приезжать за тобой. Снова. Снова. И снова. До тех пор, пока твоя печень не откажет, а мне не оторвет ноги.

Вернусь в квартиру, но уже с тобой. Умою и уложу на кровать, а сам отправлюсь спать на диван, и ты как обычно приползешь в гостиную и будешь долгие полчаса уговаривать меня лечь с тобой, просто из врожденной вредности, не из-за того, что я так нужен тебе. Не смогу уснуть, глядя на тебя, и проваляюсь, рассматривая собственную комнату, в раздумьях о том, зачем, мать твою, я все это делаю, зачем мне ты и что говорить завтра, глядя тебе в глаза.
Наутро я признаюсь, что устал, а ты начнешь вымаливать прощение и прижиматься лбом к моему виску, пытаясь меня переубедить в моих же чувствах. Но я скажу, чтобы ты уходил. И ты будешь хватать меня за руку и уверять, как сильно я тебе нужен, но я скажу, чтобы ты уходил. И ты вцепишься в меня и будешь трясти, вдавишь в стену и скороговоркой станешь объяснять все просчеты с твоей стороны, много раз повторишь «пожалуйста». Я разозлюсь, побросаю твои вещи в дорожную сумку – несколько несвежих футболок, джинсы, пластинки, наши совместные фото, – вышвырну за дверь и скажу, чтобы ты уходил и не возвращался.

И ты уйдешь и не вернешься.

@темы: мальчики не плачут, txt, do u want some depression?

URL
14:38 

социально неловкий


Эта зима — грустная зима

Ты научен с детства: зима — значит лютые холода, сугробы снега и горячий чай. Вырастаешь, и ничего не меняется. Все тот же снег, все тот же чай, и никаких праздников и предвкушения чуда перед наступлением нового года. Не хочется выходить на улицу — рискуешь замерзнуть и ненароком подхватить простуду. Дети не лепят снеговика, не катаются на санках, не играют в снежки. С наступлением зимы приходит ясное осознание того, что как раньше уже не будет. Не будет красных щек от мороза и чьей-нибудь большой теплой руки, которая их коснется, не будет горок высотой с двухэтажный дом, с которых катишься со скоростью падающей кометы, обязательно подпрыгнешь где-нибудь внизу и утонешь в мягкой кучке снега.

Теперь ты не дрожишь от нетерпения в ожидании Сочельника, разве что кутаешься плотнее в широкий синий шарф-удавку и провожаешь хмурым взглядом улыбающуюся парочку пенсионеров. Из тебя выходит неплохой кандидат на роль злобного гоблина в новогодней постановке сказки для детсадовцев, потому что у тебя такое гнетущее выражение на лице, не смывающемое никакими средствами до марта, а может быть, даже до апреля. Ты не любишь людей, а люди любят всех вокруг, люди разговаривают о покупках, разговаривают о поездках, разговаривают о родственниках, приглашающих на Рождество. А ты молчишь.

Наверное, думаешь, что все ведут себя так в твоем возрасте, что это естественно и совсем не страшно. Зимние перепады настроения, и эта чертова температура, так стремительно уходящая в минус, за что ты ежедневно проклинаешь ренегатку, шипя на термометр: «остановись, остановись». Каждый градус — частица твоей уверенности в будущем. Падает и падает и падает. Сначала была осень, и она длилась очень долго; и ты так ждал, что тебе предоставят немного времени. А наступила зима.


Зима — невеста, а голые деревья — ее строгие свидетели.

@темы: txt, there is no place for you, do u want some depression?

URL
20:19 

Джордж\Джим

социально неловкий
«Одинокий мужчина» — фильм, слепленный из красоты темноволосых мужчин, нарастающей контрастности и слез, слез, слез.


[Гамма №1754]

Мой дом пуст без тебя.
Моя постель пуста без тебя.
Мои дни пусты без тебя.

Ты был слишком вездесущ, чтобы я смог куда-нибудь деться от тебя. От твоих вымоченных в травяном соку глаз. От твоих навязчивых пальцев, которые цеплялись, цеплялись, цеплялись за меня. От твоей неподражаемой недоулыбки, от твоего сияющего лица по утрам – как безмозглый мальчишка, улыбался, едва успев проснуться, и совсем не успев потянуться и размять затекшие от продолжительного пребывания в одной позе мышцы.
Ты заполонил собой все мои миры, внутренний и внешний, ты выкинул из них необходимые воспоминания о детстве, о бывших друзьях, о первом поцелуе – теперь я помню только первый поцелуй с тобой. Ты застал меня врасплох, потому что знал, что я боюсь и избегаю людей еще до официального знакомства. Ты ввязался в мой монолог и начал командовать:
Ровно в два двадцать ты откроешь глаза и вспомнишь обо мне
Ровно в четыре тридцать пять ты побежишь к городскому телефону и начнешь названивать мне, мысленно моля о том, чтобы я не ответил
Ровно в семь ноль восемь ты подбежишь ко мне на улице и дойдешь со мной до остановки
Ровно в десять четырнадцать ты осознаешь, что больше не проживешь без меня ни минуты.

Я был слишком стар, чтобы влюбляться в тебя.
Ты был слишком молод, чтобы влюбляться в меня.
Мы были слишком инфантильны, чтобы позволить себе влюбиться друг в друга.

Смотреть на тебя, я помню каждый изгиб твоего тела. Каждую косточку, каждую родинку, где кожа мягче, где грубее. Помню созвездие цвета кофе с молоком на твоей спине. Помню вибрацию твоего голоса, когда ты смеялся. Помню твой запах: свежий, яркий, заросли люпинов в огромном поле.
Помню твое ребячество, твою роль сыночка, за которым я должен был следить и поить из бутылочки, пока няня в отпуске. Ты был пробуждением, ты был жизнью;
Эти шестнадцать лет мне было шестнадцать с тобой.

Ты называл меня стариком, старпером, дедулей, дядей при посторонних, после чего тихо заигрывающе смеялся, слегка откидывая голову назад. Ты жил мечтами: смотрел красивые фильмы про любовь («Завтрак у Тиффани», «В джазе только девушки», «Лолита» – ты находил в нем некое сходство), пел песенки моряков, игрался с нашими собаками в саду, пока я тихо деревенел за проектами и еженедельными газетами. Ты хохотал над «Психо», когда я нервно сжимал твою руку и просил успокоиться, вытирая пот со лба. А я робел, глядя на тебя, робел, как первоклассник у доски, я не мог найти в себе хотя бы что-то, что помогло бы мне встать перед тобой и не ослепнуть. Я стеснялся этой разницы между нами, разницы в несколько долгих, бесконечно длящихся лет, и я бежал в надежде перегнать их течение, а перегонял ты меня.
Мы читали разные книги. Мы общались с противоположными характерами. Ты рвался в океан, плавать по волнам и биться о скалы, я же тянулся к суше, к делам и уюту, в свой распланированный график на этот понедельник.
Мне, будто бы эхом, твердят: «переживи», «забудь», «переживи», «забудь».
Но я не в силах забыть.
Я не в силах забыть.

Твои теплые губы, сшитые из розового бархата, которые целовали мои щеки, мой лоб, мой рот, ставили на мне свои красивые печати. Твои теплые руки, обнимающие меня со спины, обнимающие за плечи, обнимающие за шею. Твой теплый голос, заползающий внутрь меня, диктующий пульс в моих висках – стук-стук-стук-стук – вызывающий маленький сердечный приступ и стремительное вознесение ввысь.
Я часто ругал тебя за безрассудство; ты любил хвататься за мою руку прямо посреди улицы, или высовываться из окна мерседеса, когда я вел на полной скорости. Ты имел привычку оставлять мне записки на кухонном столе, на прикроватной тумбочке, на полке под зеркалом ванной: роспись и невидимый поцелуй внизу листка. Ты недолюбливал детей, потому что не хотел делить меня ни с кем, и безмолвно злился, когда я улыбался восьмилетним девочкам в нежно-лиловых платьях. Но ты не умел как следует злиться. Ты был чересчур добряк. Ты был чересчур любвеобилен.

Ты был совершенен.
А потом ты ушел.

И я потерял связующую нить между мной и жизнью.
Между мной и всеми людьми.
Я потерял смысл доживать оставшийся день.
Не стало тебя, и каждый метр в нашем доме превратился в зияющую пустоту: место в постели у окна с правой стороны, стул с противоположного конца стола, половина платяного шкафа, кофейные столики, полки холодильника, софа в гостиной. И мир стал слишком огромен для одного меня. И я потерялся в этом пространстве, в незаканчивающейся вечности. И мне стало душно.
Не нашлось другой альтернативы, кроме как оплакивать тебя. Пить и оплакивать тебя. Пить и ходить мертвым среди живых. Я не помню других имен, кроме твоего. Я не помню других песен, кроме твоих. Я не помню и не желаю помнить ничего, кроме тебя. Я упьюсь тоской по тебе, потому что сначала я существовал для того, чтобы жить с тобой, а теперь я существую для того, чтобы жить с горем потери тебя.

Небеса плакали в день, когда я узнал о твоей смерти.

1962

@темы: мальчики не плачут, do u want some depression?, dear torturer

18:17 

социально неловкий
URL

DEBRY

главная